Аннотация. Статья посвящена исследованию влияния изучения корейского языка как третьего (L3) на становление и изменение языковой идентичности якутско-русского билингва. В центре внимания находится уникальный кейс, где восточноазиатский язык осваивается через призму тюркского языка наследия (heritage language). Цель работы: выявить, как новый «культурный код» становится катализатором рефлексии над родными языками и способствует формированию сложной, многослойной идентичности. В основе методологии стоит качественный анализ языковой биографии (нарративное интервью) и интроспективные данные, позволяющие проследить этапы трансформации: от осознания грамматических аналогий между якутским и корейским до формирования идентичности «культурного моста» или «лингвистического медиатора». Результаты исследования вносят вклад в понимание процессов третичной языковой социализации и подчеркивают педагогическую ценность поддержки языка наследия для позитивного развития мультилингвальной личности в поликультурном образовательном пространстве.
Ключевые слова: языковая идентичность, билингвизм, третий язык, язык наследия, якутский язык, корейский язык.
В условиях глобализации и миграции билингвизм утрачивает статичный характер и превращается в динамический процесс формирования многослойной идентичности. Якутско-русский билингвизм, характерный для Республики Саха (Якутия), нередко рассматривается как двойной код, в котором якутский язык выполняет функцию языка наследия, а русский выступает доминирующим языком образования и повседневного общения. Изучение корейского языка в качестве третьего кода выступает катализатором рефлексии над родными языками. Цель настоящей работы состоит в том, чтобы продемонстрировать, каким образом этот новый культурный код способствует осознанию грамматических и лексических параллелей между якутским (тюркским) и корейским языками, а также формированию идентичности лингвистического медиатора и культурного моста.
Методология исследования опирается на качественный анализ языковой биографии автора статьи, выступающей в роли основного информанта, – якутско-русской билингвы 22 лет, изучавшей корейский язык в бакалавриате по специальности корееведение в течение четырех лет, – а также ее интроспективные данные за период 2023-2025 годов. Выбор нарративного интервью и интроспекции обусловлен необходимостью проследить этапы трансформации идентичности в реальном времени: от первичного осознания аналогий до интеграции третьего языка в целостную языковую личность. Теоретической основой служат исследования билингвизма, которые убедительно демонстрируют, что «…экспериментальные научные изыскания, предпринятые в последнее время, не только разрушили миф о вреде двуязычного развития детей, но и показали, что оно дает намного больше, чем просто знание двух языков» [2, с. 81]. Эти преимущества включают «…наличие металингвистических способностей, позволяющие увеличить скорость обучения; в более лучшем, чем у сверстников-монолингвов, развитии исполнительных функций (исполнительного контроля, внимания, умения планировать действия, концентрации, подавления несущественной информации)», а также влияние на «когнитивную децентрацию, способность к изучению других языков, на формирование высокой степени социальной чуткости» и, наконец, стимулирование «…творчества, способствующее развитию дивергентного мышления» [2, с. 81]. В контексте алтайской гипотезы корейский и якутский языки обнаруживают типологические параллели, что делает «третий код» особенно релевантным для рефлексии. Дополнительно учитываются результаты мультидисциплинарных исследований южно-сибирских тюркских языков и якутского, подтверждающие наличие общих субстратных и контактных элементов [5].
Личный опыт использовался в виде основной информации, потому что автор статьи выросла в якутско-русской семье в Республике Саха (Якутия), где якутский язык активно использовался в семейном быту, а русский в школьном и университетском образовании. Корейский язык изучался в бакалавриате по специальности корееведение в течение четырех лет. Личный опыт обучения продемонстрировал, что якутско-русский билингвизм предоставил определенные когнитивные и фонетико-грамматические преимущества по сравнению с одногруппниками, для которых русский являлся единственным родным языком, хотя успешное освоение корейского, безусловно, возможно и без такого лингвистического фона. Уже на первом этапе изучения (6-12 месяцев) корейский текст читался и произносился заметно легче: звуки, близкие к якутским (гармония гласных, долгие гласные, редуцированные слоги), воспроизводились естественно, без характерного русского акцента, а слова с повторяющимися слогами или носовыми звуками усваивались быстрее, опираясь на существующую фонетическую базу родного языка. Грамматически понимание текстов также происходило более интуитивно благодаря конструкциям без избыточных союзов, где одно предложение естественным образом вкладывается в другое.
Благодаря типологической близости синтаксических конструкций, в частности структур вложенных предложений, носители языков, относящихся к алтайской языковой группе (в рамках алтайской гипотезы) [6], способны без существенных затруднений переносить модели построения предложений из первого (родного) языка на корейский, что позволяет эффективно формировать грамматически корректные высказывания на изучаемом языке. Конструкция вложенных предложений (embedded sentences), характерная для алтайских языков, стала ключевой точкой рефлексии. Как показывает Канг (2025), «вложенные предложения последовательно функционируют как определение к имени существительному или как номинальная клауза в составе более крупного предложения» [4, с. 8]. В якутском это проявляется в форме [Min onor-bup-pun] kör («Посмотри, что я сделал»), в корейском – [Næ-ga mand-in gəs-il] bo-ara с идентичной структурой. Моя интроспективная запись отражает данный процесс следующим образом: «Корейский показал, что якутский, входящий в алтайскую языковую систему, способствовал более точному восприятию и пониманию языка. Таким образом, в бакалавриате по корееведению я читала и переводила корейские тексты быстрее и точнее, чем многие одногруппники, для которых подобного лингвистического фона не было».
Более детальный анализ, проведенный профессором Кангом (2025), подтверждает, что вложенные предложения в алтайских языках представляют собой центральный грамматический принцип, а не периферийное явление. В корейском языке они часто выступают в номинализованной форме с использованием номинализаторов {-im}, {-gi} или зависимого существительного gos и могут функционировать как подлежащее, дополнение или сказуемое [4, с. 9]. Пример: Na-nin [ginjo-ga gi-ril tter-jat-ta-nin-gos-il] giokh-a-n-da («Я помню, что она ударила его»). Аналогичная структура наблюдается в якутском: [kini utuj-a sit-ar-in] kör-d-um («Я видел, что он спал»), где клауза выступает как вложенное дополнение, а время и вид определяются главной клаузой [4, с. 10]. Я неоднократно сталкивалась с этим на занятиях: знание якутских моделей мгновенно позволяло понимать корейские сложные предложения без промежуточного перевода на русский. Это не только ускоряло обучение, но и способствовало метакогнитивному переосмыслению собственного якутского языка как равноправной части алтайской семьи.
Второй этап трансформации был связан с фонетическими и лексическими параллелями, которые дополнительно усилили металингвистическую осознанность. Ассоциативный эксперимент продемонстрировал, что носители якутского языка значительно лучше распознают корейские звукоподражания: лай собаки «moŋ-moŋ» – в 53% (ср. якут. нёҥ-нёҥ), рев диких животных «ŭrŭrɔŋ» – в 73% (ср. якут. ыррр) [1]. Я лично ощутила это преимущество, потому что часто слышу корейский как родной, те же гармонии гласных, что в якутском, те же повторяющиеся слоги. Когда я слышала «moŋ-moŋ», у меня сразу всплывало якутское «ньоҥ-ньоҥ». Это общее алтайское чутье к звуку, которое давало заметное преимущество в произношении и чтении на занятиях по корейскому языку. Данный эффект усиливается лексическими когнатами и ранними заимствованиями: «…между корейским и тюркским языками существует много значительных родственников как с фонологической, так и с морфологической точки зрения.» [3, с. 73]. Среди них – ori «утка» (ср. якут. or), turumi «журавль» (ср. орхон. – тюрк. turunya, якут. turuya), kakkan / kakan «титул правителя» (из прототюрк. qayan), bora «снежная буря» (ср. орхон. – тюрк. bor), cokha «племянник» (ср. орхон. – тюрк. čiqan), toŋa «сильный; веревка» (ср. древнетюрк. toŋa «тигр, герой») и tor «герой» [3, с. 74–76]. Сравнение этих форм позволило мне осознать: «Якутский (саха) язык часть алтайской сети, где корейский выступает живым мостом к древним тюркским корням. Благодаря этому грамматика и лексика корейских текстов в бакалавриате раскрывались глубже и быстрее». Кроме того, наличие общих звукоподражательных моделей и гармонии гласных способствовало более быстрому формированию фонологической компетенции, что согласуется с данными о металингвистических преимуществах раннего билингвизма [2, с. 83].
Третий этап – формирование идентичности «культурного моста» и «лингвистического медиатора». Я стала воспринимать себя не просто как саха, говорящую по-русски, а как человека, способного связывать якутскую (тюркскую), русскую и корейскую (алтайскую) культуры. Корейский показал, насколько мой якутский богат и древний. Теперь я не просто билингв – я трилингв, который видит связи там, где раньше их не замечал, и читает корейские тексты легче, чем многие русскоязычные студенты. Это полностью соответствует выводам о том, что билингвизм стимулирует творческое и дивергентное мышление, а также расширяет культурный кругозор, а добавление третьего языка усиливает эти эффекты через гибкость мышления и социальную чуткость.
Результаты исследования имеют практическое значение для поддержки языка наследия (якутского) через изучение типологических близких языков (корейского). В условиях Республики Саха целесообразно внедрять элементы сравнительного анализа якутского и корейского в школьные и вузовские программы по родному языку. Это позволит перейти от «дефицитной» модели («якутский – только дома») к «ресурсной», где третий язык усиливает мотивацию и когнитивные ресурсы. Дальнейшие исследования должны включать количественные методы (тесты на исполнительные функции, металингвистическую осознанность) и расширить выборку до 10-15 информантов с различным уровнем билингвизма.
Таким образом, корейский как «третий код» выступает мощным катализатором третичной языковой социализации. Он не вытесняет родные языки, а активизирует рефлексию над ними, превращая билингвизм в трилингвизм с выраженным позитивным эффектом. Переход от дефицитной модели (якутский только для дома) к ресурсной (я мост между Сибирью и Азией, между тюркским наследием и современной корейской культурой). Личный опыт изучения корейского языка в бакалавриате, когда корейский текст читался, произносился и понимался легче благодаря якутскому фону, наглядно иллюстрирует педагогическую ценность. Поддержка языка наследия (якутского) через изучение типологически близких языков (корейского) способствует устойчивой мультилингвальной идентичности. Отсюда следует важный вывод: при обучении корейскому языку якутско-русских билингвов стоит активно и сознательно использовать якутский как язык-опору. Оба языка принадлежат к алтайской языковой семье, и чем больше людей будут изучать корейский, опираясь на якутский, тем больше это поможет поддерживать и развивать якутский язык в поликультурном образовательном пространстве Республики Саха и России в целом.
Результаты исследования подчеркивают необходимость интеграции такого подхода в методику преподавания корейского языка для носителей якутского, а также в курсы повышения квалификации учителей. Дальнейшие исследования могут расширить выборку информантов, включить количественные методы (например, тесты на исполнительные функции до и после изучения третьего языка) и углубить анализ исторических контактов в рамках алтайского ареала для подтверждения гипотезы об алтайском культурном коде как факторе трансформации идентичности.
Список литературы:
- Лебедева В.В. Ассоциативное восприятие корейских звукоподражаний носителями якутского и русского языков // Научные исследования: от теории к практике, 2015. №5(6). С. 302-303.
- Соколова И.В. Влияние билингвизма на социо-когнитивное развитие личности // Образование и наука. 2012, №8. (дата обращения: 04.03.2026).
- Choi H.-W. Contacts of Korean and Turkİc in the Early Period // Türk Dilleri Araştırmaları . 1993. №3.: 73-78.
- Kang D. Embedded sentences as a de ning feature of Altaic languages: evidence from Korean, Sakha, Even and Evenki / D. Kang // Арктика XXI век, 2025. №3(41).: 6-19.
- Novgorodov I. On a Multidisciplinary Study of South Siberian Turkic Varieties (in Comparison with Yakut). Part I. / I. Novgorodov, V. Lemskaya, D. Tokmashev, E. Aktaş // Procedia - Social and Behavioral Sciences, 2015. №206.: 114-122.
- Ulman V. Altaic languages as a linguistic area.: Ph.D. Linguistics:182197. Praga, 2025. 185 p.
Korean as a «third code»: transformation of linguistic identity in a Yakut-Russian bilingual
Timofeeva S.I.,
undergraduate of 1 course of the North-Eastern Federal University named after M.K. Ammosov, Yakutsk
Research supervisor:
Lebedeva Victoria Viktorovna,
Senior Lecturer, Department of Oriental Languages and Area Studies, Institute of Foreign Philology and Regional Studies, North-Eastern Federal University named after M.K. Ammosov
Abstract. The article investigates the influence of learning Korean as a third language (L3) on the formation and transformation of linguistic identity in a Yakut-Russian bilingual. The focus is on a unique case where an East Asian language is acquired through the lens of a Turkic heritage language. The aim of the study is to identify how a new «cultural code» acts as a catalyst for reflection on one’s native languages and contributes to the emergence of a complex, multi-layered identity. The methodology is based on a qualitative analysis of a language biography (narrative interview) and introspective data, which allow tracing the stages of transformation – from the awareness of grammatical analogies between Yakut and Korean to the formation of a «cultural bridge» or «linguistic mediator» identity. The findings contribute to the understanding of tertiary language socialization processes and emphasize the pedagogical value of heritage language support for the positive development of a multilingual personality in a polycultural educational environment.
Keywords: linguistic identity, bilingualism, third language, heritage language, Yakut language, Korean language.
References:
- Lebedeva V.V. Associative Perception of Korean Onomatopoeia by Yakut and Russian Speakers // Scientific Research: From Theory to Practice, 2015. №5(6).: 302-303.
- Sokolova I.V. The Influence of Bilingualism on the Socio-Cognitive Development of the Individual // Education and Science, 2012. №8. (date of the address: 04.03.2026).
- Choi H.-W. Contacts of Korean and Turkİc in the Early Period // Türk Dilleri Araştırmaları, 1993. №3.: 73-78.
- Kang D. Embedded sentences as a de ning feature of Altaic languages: evidence from Korean, Sakha, Even and Evenki // Arctic XXI century, 2025. №3(41).: 6-19.
- Novgorodov I. On a Multidisciplinary Study of South Siberian Turkic Varieties (in Comparison with Yakut). Part I. / I. Novgorodov, V. Lemskaya, D. Tokmashev, E. Aktaş // Procedia – Social and Behavioral Sciences, 2015). №206.: 114-122.
- Ulman V. Altaic languages as a linguistic area: Thesis Ph.D. Linguistics: 182197. Praga, 2025. 185 p.